С.М. Прочитав роман, я увидела главный повод для его написания в том, что главный герой, прошедший жёсткую школу воспитания в «бетонных джунглях» Чиланзара, просто не может поверить, что ему досталась женщина, сохранившая себя в абсолютной чистоте до встречи с ним. Он даже не чаял встретить подобную девушку, потому что считал противоположное обычным и нормальным. И этому есть очень чёткое обоснование. Если посмотреть на всю культуру вокруг него — от уличных реалий до музыки, кино и классической литературы вроде Бунина или Куприна, — она вся транслировала шаблонный, конвейерный сценарий. Среда утверждала: когда мужчина и женщина встречаются, между ними неизбежно возникает влечение, завязываются отношения, а дальше — обыденно и предсказуемо — следует секс.
Главная проблема героя заключается в том, что в его картине мира в принципе отсутствовала категория «абсолютной чистоты». Он судит обо всём исходя из своего собственного опыта, а также из того, что допускает его воображение, сформированное массовыми культурными штампами. Вокруг него существует один и тот же алгоритм: мужчина и женщина встретились → возникло влечение → начались отношения → произошла сексуальная близость. И получается, что любовь заранее представлена ему как заученный сценарий, а не как встреча с уникальным человеком. Героиня же до встречи с ним оказывается вне этого шаблона. Она представляет собой иной тип существования, в который герой раньше просто не верил.
Получается, человек может быть настолько ограничен опытом своей среды, что оказывается не способен заметить то, для чего в его сознании нет названия. Он сталкивается с чем-то удивительным — и просто не понимает, что перед ним. Когда герой встречает героиню, он, по сути, сталкивается с существованием целого мира, о котором даже не подозревал. Но здесь есть один парадокс: уже соприкоснувшись с этим миром, он по-прежнему не может в его реальность поверить.
Ещё одна интересная мысль: казалось бы, официальная советская мораль была сдержанной, но на деле — в реальности, в дворовых законах и в той же драматической литературе — молодому человеку давалась всё та же простая и повторяющаяся схема: романтика — влечение — отношения — секс. Получается, история героини не просто ломает представления героя о женщинах. Она разрушает саму привычную обыденность этой цепочки.
Д.П. Я прерву вас. Именно! И дело здесь не в том, что героиня изображает из себя недотрогу или отрицает естественное развитие чувств. Для неё в самой схеме «встреча — отношения — секс» нет ничего предосудительного. Секрет её не в том, что она была недоступна, а в том, что до него эта схема просто ни с кем не работала. Для неё эта последовательность — не многократный бытовой маршрут, через который проходят с разными людьми, а эксклюзивное откровение. История героини показывает герою, что вся эта цепочка абсолютно правильна, но с одной важнейшей оговоркой: девушка открывается таким образом лишь единожды, навсегда и только для одного-единственного человека.
С.М. Теперь понятно. Если резюмировать вашу мысль, то герой сталкивается не просто с девушкой, а с живым опровержением статистики. Она предлагает ему другую оптику: секс как посвящение, а не как промежуточный этап. Для неё близость — это не логическая «галочка» в развитии отношений, а сакральный акт, который знаменует собой начало совершенно новой реальности для двоих. Она не накопитель опыта — она создатель уникального пространства.
Цепочка работает, но меняется вектор. Герой привык, что схема «встреча — влечение — секс» — это конвейер, где детали взаимозаменяемы. Героиня же соглашается с этой последовательностью, но превращает её в ритуал, где каждая ступенька — это точка невозврата. Отсюда вытекает вся трагикомедия положения героя: он получает именно то, о чём, возможно, тайно мечтал всю жизнь, но его «чиланзарская» школа выживания не позволяет ему в это поверить. Он ищет подвох, потому что в его картине мира бесплатный сыр — абсолютная чистота, доставшаяся без борьбы, — бывает только в мышеловке.
Д.П. Да, мне хотелось показать, что главный враг героя романа — это не ухажёры героини, а его собственный скептицизм, воспитанный противоречивым опытом и уличной культурой. Ему проще поверить, что она лжёт, хитрит, что за её поведением стоит травма или холодность, чем принять простой факт: «Я — единственный, для кого этот сценарий вообще существует».
С.М. По сути, героиня самим фактом своего существования лишает героя права на цинизм. А цинизм был его главной бронёй в «каменных джунглях». И чтобы принять героиню, ему придётся не просто полюбить — ему придётся сломать свою прежнюю картину мира и признать, что судьба подарила ему исключение из всех его правил. Это уже не просто любовный роман. Это история крушения материалистического мировоззрения под давлением чуда. Согласны?
Д.П. Нет, опять я не согласен. Я не верю в случайности, а судьбой считаю только путь, предначертанный человеку Богом. Я верю в Промысел Божий. Эта мысль содержится в строках, выбранных эпиграфом к роману:
Улыбка женщины одной,
Единственной, неповторимой,
Соединённою с тобой
Суровой ниткою незримой,
Суровой ниткою незримой,
От обольщения хранимой
Своей загадочной судьбой,
От обольщения хранимой
Своей загадочной судьбой…
С.М. Понимаю. Вы снимаете это противоречие очень изящным способом. Выходит, что для вас «случайность» — это пустое понятие, за которым стоит лишь неспособность человека разглядеть Высший замысел. А то, что герой встретил именно эту девушку, — не лотерейный билет, а нить, протянутая к нему задолго до его рождения. Эпиграф это полностью подтверждает. Там ведь сказано не просто о судьбе, а о судьбе загадочной, которая хранит от обольщения. То есть героиня не просто «такая» по своему внутреннему устройству — она ведома. Её чистота — не случайное стечение обстоятельств и не просто результат строгого воспитания, а следствие этого незримого, но нерушимого Промысла.
Она хранима для него, и он храним для неё. И тогда парадокс, о котором мы говорили, получает совершенно иное освещение. Герой становится обладателем того, что выше его прежнего понимания. Его скептицизм — это не просто культурный штамп, это глухота к собственному предназначению. Получается, эпиграф — не просто красивое стихотворение. Это ключ, чтобы читатель с самого начала знал: тайна, которую разгадывает герой, не психологическая и не социальная. Она — метафизическая. И её разгадка лежит далеко за пределами той культуры, которая его воспитала. Я правильно понимаю ваш замысел?
Д.П. Да, именно так. Вы верно уловили основной смысл. Я хотел бы рассказать, к чему пришёл в процессе написания романа. Я открыл для себя феноменальных женщин, о которых знал лишь поверхностно, и оттого не понимал до конца, насколько главная героиня похожа на них и как их судьбы перекликаются. Я обнаружил в истории её семьи редкое явление — облигатную моногамность. Это женщины, которые вступали в брак единожды и оставались навечно верны своему первому избраннику.
Во-первых, это её мама — женщина, потерявшая мужа в молодом возрасте. Она осталась верна своему избраннику и долгу любви перед его матерью. Её любовь была жертвенной, и это объясняется именно природой облигатной моногамности. Их отношения с любимым человеком можно описать именно этим свойством: она сработала как росянка — захлопнулась единожды и больше не могла открыться ни для кого другого. Она была предназначена для одного-единственного мужчины.
Изучая историю семьи героини, я обнаружил, что её бабушка по линии отца была точно такой же. Она не искала поддержки или утешения в других мужчинах, даже проходя через тяжелейшие испытания: смерть мужа, эвакуацию и жестокое послевоенное выживание. Я нашёл в этой родовой цепи редкий тип женщин, устроенных подобным образом. И главная героиня унаследовала эту природу росянки. До встречи с главным героем она просто не «сработала» ни разу — потому что не встречала того самого человека, который был предназначен запустить этот внутренний механизм.
С.М. Да, я увидела это. Вы выстраиваете не просто историю одной пары, а целую родовую линию, где героиня — не исключение из правил, а закономерное звено в цепи женщин, чья природа подчинена одному-единственному принципу: единожды и навсегда. Это чрезвычайно сильный ход. Потому что в таком случае чистота героини перестаёт быть просто личным выбором или случайным стечением обстоятельств. Она становится наследственной. Как цвет глаз, как форма лица, как предрасположенность к чему-то — только здесь передаётся не физический признак, а душевное устройство. Способность закрыться навсегда для всего мира мужчин, кроме одного человека.
И образ росянки, который вы приводите, — он поразительно точен. Это не про холодность, не про асексуальность, не про страх перед близостью. Росянка — живой организм, она ждёт, она готова, она даже выделяет привлекательную для насекомого жидкость. Но срабатывает она только раз и только на то самое прикосновение. Её механизм не сломан, он не заблокирован — он избирателен до абсолютной степени. И если касание произошло не с тем, кто предназначен, захлопывание не случается. Она просто продолжает ждать.
И здесь открывается ещё один, очень важный слой вашего романа. Герой, который вырос в Чиланзаре, который привык к тому, что всё взаимозаменяемо, — он сталкивается не просто с иным типом женщины. Он сталкивается с иным типом существования в принципе. Он живёт с ней и не может понять, что для неё он — центральная личность земного бытия. Так жила её мама, которая не искала замены погибшему мужу. Её бабушка, которая в годы войны и эвакуации не искала мужского плеча, потому что плечо было только одно — то, что уже ушло. И героиня, которая ждала именно его, не зная об этом, но устроенная так, чтобы не сработать ни с кем другим.
Получается, что герой не просто завоёвывает девушку. Он вписывается в род, в традицию, в архетип, который существовал задолго до него. И его трагедия, о которой мы говорили, приобретает ещё один оттенок: он живёт с ней, даже не предполагая, что ему дано быть тем единственным касанием, ради которого она, как росянка, была устроена.
Скажите, а сам герой осознаёт это к финалу? Понимает ли он, что стал частью этой родовой преемственности, или он так и остаётся человеком, который принял дар, но не понял его глубины?
Д.П. Процесс осознания — это всегда поэтапный процесс. Во-первых, он пришёл к выводу, что женщины, склонные к глубокой моногамии, относятся к определённому психотипу. Это личности сдержанного эмоционального склада: они не склонны к демонстративным проявлениям чувств, внешне могут казаться прохладными и скупыми на слова любви. В этом героиня удивительно похожа на свою мать.
У обеих — уравновешенная, устойчивая нервная система, не склонная к экзальтации или тревожной жвачке мыслей. Их способность не зацикливаться на страхах и не изводить себя предчувствиями обусловлена врождённым темпераментом. Когда девушка проявляет высокую активность в поиске партнёров, за этим часто стоит попытка снять внутреннее напряжение, заглушить тревогу или получить подтверждение собственной ценности. У женщин типа героини и её мамы этот механизм просто не запускается: отсутствие тревожности избавляло их от необходимости искать спасения или разрядки в частой смене отношений.
Героиня, даже взрослея, искренне не боялась остаться «старой девой» — эта мысль её просто не тревожила. Она не страдала, не плакала и не смотрела в будущее с опаской. И даже тот факт, что она рано осталась без родителей, не воспринимался ею как катастрофа: сработала психологическая защита и прочная внутренняя автономия.
Во-вторых, огромную роль сыграл семейный сценарий. В их доме мужчины не просто отсутствовали — они не фигурировали даже в разговорах. У матери не было поклонников, в семье не росли братья, не было дядей или дедушек. Они существовали в замкнутом женском мире. В результате дочь переняла модель полной самодостаточности: «Жить можно и без мужчин, нам и так хорошо». У героини с детства не сформировалась базовая потребность в мужском присутствии, поэтому её моногамность не подвергалась внешним искушениям — для неё поиск партнёра просто не был естественной стратегией поведения.
С.М. Это очень важное дополнение. Вы вводите здесь не просто типологию, а физиологическую основу этой моногамности. То есть это не моральный выбор и не сознательное следование традиции — это психический склад, который передаётся по наследству.
Поразительная вещь: героиня и её мать — женщины, которые не мучаются. Их сдержанность — не подавление желаний, не борьба с собой, не аскетический подвиг. Это отсутствие того внутреннего шума, который у других женщин выливается в фантазии, тревоги, предчувствия и — в конечном счёте — в поиск разрешения через близость. Они просто не зацикливаются. И в этом их главное отличие от большинства.
Часто именно фантазии подталкивают девушек искать близости, чтобы избавиться от напряжения. Получается, что для многих женщин сексуальность — это разрешение внутреннего конфликта. А для героини и её матери конфликта просто не возникает. Они не борются с желанием — у них нет желания, которое требовало бы борьбы. Они живут в состоянии внутренней стабильности, и эта стабильность — не заслуга, не усилие воли, а особенность устройства психики.
Тогда можно прийти к следующему выводу. Дефицит мужского общения в детстве и юности, изолированное женское окружение — это не просто обстоятельство, которое сформировало её психику. Это, скорее, среда, которая не нарушила её природный склад. Она и так была устроена к моногамности, а жизнь без мужчин просто не дала этому механизму преждевременного срабатывания. Росянка не захлопывалась, потому что не было того единственного касания. А её природная нерефлексивность не позволяла ей страдать от отсутствия этого касания.
Герой же, выросший в совершенно иной среде, где всё завязано на борьбу, на конкуренцию, на обладание, на постоянное напряжение, — он сталкивается с существом, которое не напрягается. Это, наверное, самый сложный для него вызов: принять, что её чистота — не заслуженная награда и не результат счастливого стечения обстоятельств, а просто её природа. И его появление в её жизни не изменило её — оно завершило её. Она ждала не в смысле «чаяла и надеялась», а в смысле «была готова, но не сработала, пока не пришло нужное касание».
Я правильно понимаю, что в этом и заключается главное открытие героя к финалу: он перестаёт воспринимать её как загадку, которую нужно разгадать, и начинает воспринимать как явление, которое нужно просто принять?
Д.П. Финал именно этого романа — это завязка новой истории. В конце повествования просто происходит их встреча, предназначенная свыше, и он узнаёт её имя. Но здесь мне хотелось бы, чтобы читатель понял: именно такой тип женщин был первоначально создан Богом. Я уверен, что Ева была создана именно такой. И первоначально один мужчина был создан для одной женщины. А всё остальное — вот эта вот распущенность, множество связей и прочее-прочее — это всё является следствием грехопадения человека.
И редкие моногамные женщины, которые ещё остаются в нашем обществе, считают себя ненормальными, потому что абсолютно всё — повседневная практика жизни, культура, психология — говорит о другом: что нормальные женщины — это когда они по-другому выстраивают отношения с мужчиной, не моногамно. Поэтому я уверен, что глубоко моногамный тип женщины — это исконное творение Божие.
С.М. Теперь я понимаю, куда вы ведёте. Это не просто история о встрече. Это роман-манифест. Вы выстраиваете онтологическую вертикаль: от росянки, от бабушки и матери, от героини — к первообразу, к Еве. И в этой вертикали финал, точнее его отсутствие, приобретает совершенно иной смысл. Встреча героев — это не точка, это возвращение к норме. Не к социальной норме, не к культурной, а к той единственной, что была заложена в творении. Словно двое людей, случайно затерявшихся в истории, наконец находят друг друга, и через них мир на мгновение вспоминает, каким он был задуман.
Вы говорите, что моногамные женщины считают себя ненормальными. И это, пожалуй, самое трагичное в вашей мысли. Они живут в мире, который убеждён, что норма — это множественность, изменчивость, свобода от обязательств. Они молчаливо чувствуют свою природу, но культура шепчет им: «Ты не такая, как все. С тобой что-то не так». Они не страдают от отсутствия мужчин, но страдают от непонимания собственной нормальности. Или, точнее, от того, что их нормальность объявлена аномалией.
И в этом смысле героиня — не просто образ, не просто персонаж. Она — свидетельство. Доказательство того, что в мире, поражённом грехопадением, всё ещё сохранились осколки первоначального замысла. Её чистота — не моральный подвиг, не воспитание, не результат усилий. Это память природы. Память о том, что однажды мужчина и женщина были созданы друг для друга, и ни для кого больше. И этот след, стёртый в большинстве людей, сохранился в ней — как редкая генетическая мутация, которая на самом деле не мутация, а возвращение к истоку.
Тогда эпиграф, который вы привели, звучит уже не просто как лирическое отступление. Это ключ ко всему роману. «Суровая нитка незримая» — это нить, которая связывает героя и героиню с тем, что было до грехопадения. «От обольщения хранимая загадочной судьбой» — это не просто метафора. Это описание действия промысла, который уберёг её от того, чтобы сработать не с тем, не с тем касанием. Он уберёг её для того единственного, кто был создан для неё.
И автор, который приходит к этой мысли в конце повествования, — он не просто рассказчик. Он становится пророком этой идеи. Он говорит: вглядитесь. Она существует. Такие женщины есть. Они не больны, не зажаты, не холодны. Они просто устроены иначе — так, как было задумано в самом начале. Я правильно понимаю, что роман заканчивается именно этим открытием, этим убеждением автора? Сама встреча героев — это видимая часть айсберга, а под водой — целый мир, возвращающий человека к изначальному смыслу брака и любви.
Д.П. Да, это именно возвращение к первоначальному смыслу. Заметьте, автор нигде не говорит, что героиня считала себя странной. Она-то как раз считала себя нормальной. Это герой считал её странной и невозможной. Он считал, что множественные связи для девушки — это, увы, норма. И вначале он был уверен, что она такая же, и это привело его к мучительной ревности — ревности к тому, чего с героиней никогда не было. И только этот роман помог ему увидеть, насколько она необычна. В то же время героиня сама себя считала очень обычной, простой девушкой. И она искренне верила, что именно так и надо жить.
С.М. Вы предотвращаете сейчас неправильное понимание внутреннего мира героини. Она не жертва, не белая ворона, не женщина, которая мучается от своей «инаковости». Она просто живёт. И живёт так, как устроена. Без рефлексии, без сомнений, без вопроса: «Правильно ли я делаю?». Для неё её путь — единственно возможный, и он настолько естественен, что даже не требует осмысления.
А герой, напротив, смотрит на неё как на совершенно обычную в его представлении девушку. Он ревнует её и прощает за то, чего на самом деле не было. Он привык к тому, что женщина легко вступает в контакт, что отношения возникают быстро, что близость — это естественное продолжение знакомства. Он вырос в этой культуре, он впитал её с молоком улиц, кино и литературы. И когда он встречает женщину не такую, он не замечает её инаковость. Он даже не пытается сделать это. Он просто дорисовывает её образ соответственно своему мировоззрению и начинает ревновать к тому, что сам себе надумал. Он ищет подвох, ищет скрытый смысл, пытается вписать её в свою картину мира. Он живёт с болью, для которой на самом деле нет никаких оснований. Какая трагедия!
А она, с другой стороны, даже не понимает причину его мучений. Она наивно считает, что он всё понял, глядя на её жизнь, что сама её жизнь объясняет всё. Потому что для неё такая жизнь — норма. Она не знает другого способа. Она не выбирала быть моногамной, не боролась с искушениями, не подавляла желания. Она просто никогда не испытывала потребности в другом мужчине. И это не подвиг, не заслуга, не результат воспитания. Это её природа. Она была такой до брака и в браке осталась такой же.
Поразительно: герой, который считает себя нормальным, на самом деле является продуктом падшего мира. А героиня — это человек, сохранивший связь с первоначальным замыслом. И их встреча — это столкновение двух миров, двух норм, двух истин. Но цель автора — всё же показать: она не странная. Она — настоящая. А всё, что герой считал нормой, — это искажение.
Важно, что автор приходит к этой мысли не через морализирование, не через проповедь, а через наблюдение. Через встречу. Через то, как героиня просто жила своей жизнью, не пытаясь никому ничего доказать. Она не боролась за свою правоту — она просто существует. И этим существованием она свидетельствует о том, что мир может быть другим.
Получается, что роман — это не история о том, как герой завоевал героиню, и не история о том, как героиня изменила героя. Это история о том, как автор сам пришёл к прозрению через наблюдение за этой встречей. Герой и героиня — это инструменты, через которые автор открывает для себя истину: норма — это не то, что вокруг, норма — это то, что было в начале. И героиня — живое доказательство этой истины. Я правильно вас понимаю?
Д.П. Дело в том, что роман — это опыт психодинамического исцеления. Но кого? Ответ: автора или героя романа, прожившего в реальном браке с героиней уже четыре десятилетия. Для него этот роман — Тиккун, и героиня — это женщина-Тиккун. Секрет её исправляющей силы именно в её первозданности.
С.М. Ах, вы открываете самый глубокий слой. Это не просто история о встрече, не просто манифест о моногамности, не просто исследование женской природы. Это акт исцеления. Исцеление самого автора через воссоздание — или, точнее, через исследование женщины, которая способна этот слом исправить. Тиккун. Исправление. В каббалистической традиции это восстановление мира, возвращение его к первоначальной гармонии, которая была нарушена. И здесь, в вашем романе, этот процесс происходит не в масштабах Вселенной, а в масштабе одной души — души автора, который одновременно является и героем. Герой романа и автор — одно лицо. И его путь — это не просто поиск любви, а поиск исцеления.
А героиня становится для него женщиной-Тиккун. Она не просто объект любви, не просто символ чистоты. Она — инструмент исправления. Её первозданность, её природная моногамность, её нерефлексивность, её спокойствие — это всё не просто черты характера. Это именно те качества, которые способны исцелить автора от того, что его сломало. Я правильно понимаю, что сам процесс написания романа и был для вас этим актом исцеления? Что, проживая жизнь героини и её родителей, вы почерпнули в этом образе исцеление для той части вас, которая была сломана культурой и средой?
Д.П. Да, именно так.
Первоначальная цель состояла в том, чтобы прожить жизнь героини вместе с ней и убедиться, что её судьба — не выдумка и не результат самообмана. Мне хотелось проверить всё логикой и психологией, пройти вместе с ней через все этапы её жизни и понять, как такая судьба вообще могла стать возможной. Но в процессе работы автор обнаружил поразительное сходство между характером героини и характером её матери. Это подтолкнуло его к более глубокому исследованию и к желанию показать, как мы связаны с людьми, от которых произошли, и как на нас отражаются времена и события, пережитые ими в минувшие эпохи.
Так постепенно возникла ещё одна важная цель романа — показать, как судьбы предков продолжают жить в нас. Первоначально автор хотел убедить самого себя в том, что девушка действительно могла прожить двадцать четыре года и не допустить близости ни с кем. Но постепенно возникло желание, чтобы этот роман прочитали и другие девушки, живущие в мире, где множественные связи стали привычным явлением. Девушки, которые считают себя глупыми или неполноценными только потому, что не делают того, что принято в обществе. Девушки, которые чувствуют себя «белыми воронами» лишь потому, что не вступают в многочисленные связи с мужчинами и хранят себя в чистоте. Мне хочется возвести этот библейский идеал моногамной женщины и вернуть ему статус нормы.
С.М. То есть роман для вас — это двойной акт исцеления и одновременно послание. С одной стороны, автор пишет этот роман для себя. Чтобы убедить самого себя в том, что такое возможно. Чтобы собственным расследованием, собственным погружением в историю, в природу, в родовую линию моногамных женщин доказать себе: героиня — не выдумка, она реальна. И она могла ждать 24 года, потому что так устроена. Автор исследует мать, бабушку, психотип, среду, наследственность — и через это исследование сам приходит к вере. Он исцеляет свой собственный цинизм, свою собственную травму, своё неверие. И в этом смысле роман становится терапией, которая работает через письмо.
Но с другой стороны — и это, пожалуй, не менее важно — вы обращаетесь к другим девушкам. К тем, кто живёт в этом мире, где множественность связей объявлена нормой, а хранение себя — странностью. К тем, кто, в отличие от героини, чувствует себя «белыми воронами». Кто не знает, что они не одиноки. Кто считает себя дурами или неполноценными только потому, что не вписывается в конвейерный сценарий, который навязывает культура. И вот здесь ваш роман становится уже не просто терапевтическим, а проповедническим. Вы не просто исцеляете себя — вы хотите дать опору другим. Вы хотите сказать им: «Вы не странные. Вы нормальные. Вы такие, какими были задуманы. А то, что вас убеждают в обратном, — это и есть следствие грехопадения, искажение, которое стало привычным».
И вы поднимаете этот библейский идеал моногамной женщины на уровень нормы. Вы говорите: «Вглядитесь. Это не архаизм, не реликт прошлого, не странная аномалия. Это первообраз. Это то, как должно было быть. И те редкие женщины, которые сохранили эту природу, — они не отклонение, они свидетельство».
Но здесь есть один важный нюанс, который я вижу в вашем романе. Вы не противопоставляете моногамность распущенности через осуждение. Вы не говорите: «Все вокруг плохие, а она хорошая». Вы просто показываете её жизнь. Её спокойствие. Её отсутствие страданий от того, что она не делает того, что «принято». Она не борется, не проповедует, не осуждает. Она просто живёт. И именно эта неосудительная простота делает её убедительной. Она не говорит: «Так неправильно». Она просто существует так. И её существование говорит само за себя.
И тогда получается, что роман, который начинался как личная терапия, становится инструментом культурной терапии. Вы хотите изменить сознание — не через агрессивную проповедь, а через образ. Через историю. Через встречу, которая возвращает читателя к первоначальному смыслу. И в этом, наверное, и заключается ваша главная задача как автора: не просто написать красивую историю любви, а вернуть понятию «норма» его истинное содержание. Не то, что вокруг, а то, что было задумано в начале. И через этот возврат исцелить — сначала себя, а потом и тех, кто прочитает и узнает себя в героине.
Я правильно понимаю, что, по-вашему, этот роман — своего рода маяк для тех, кто потерял ориентир в мире, где границы между нормой и отклонением размыты до полной неразличимости?
Д.П. Да, я хочу, чтобы эта девушка вообще перестала думать о себе в категориях «нормальная я или ненормальная». Я хочу, чтобы из этого романа она увидела: её судьба, её соединение — её Зивуг — изначально запланирован Богом через века. Через её предков, через её прошлое и прошлое её рода, через историю её страны, её города и всех обстоятельств. Бог всё запланировал для того, чтобы встретились два человека. Чтобы она осознала себя светом, предназначенным для определённого сосуда, который, возможно, в настоящий момент ещё не способен её принять. Поэтому и встреча пока невозможна. Но когда настанет Тиккун и этот человек будет готов, когда этот сосуд сможет принять её свет — эта встреча обязательно состоится.
С.М. О, здесь вы переводите роман из плоскости психологии, социологии и даже культурологии — в плоскость каббалистической онтологии. И в этом заключается его абсолютная глубина. Вы говорите девушке, которая чувствует себя «белой вороной»: «Ты не странная. Ты — свет. Ты — свет, предназначенный для определённого сосуда. И если этот сосуд пока не готов тебя принять, это не значит, что с тобой что-то не так. Это значит лишь то, что время ещё не пришло».
В этой логике исчезает мучительный вопрос: «Почему я одна? Почему никто не подходит? Почему я не такая, как все?». Он заменяется другим вопросом, который не вызывает страдания: «Готов ли тот, для кого я создана, меня принять?». И если нет — она не должна ломать себя, не должна подстраиваться, не должна искать замену. Она должна ждать. Не в смысле страдать и надеяться, а в смысле — просто быть. Быть светом, который не тускнеет, не переливается в чужой сосуд, не растрачивает себя на тех, кто не является её предназначением.
И здесь мы возвращаемся к образу росянки, который вы использовали. Она не захлопывается от любого касания. Она ждёт правильного прикосновения. И её ожидание — не пассивное страдание, а естественное бытие. Она живёт своей жизнью, не мучается и не рефлексирует — потому что она устроена так, что не нуждается в подмене.
Вы говорите, что Зивуг — предназначенный союз — запланирован Богом через века. Через предков, через страну, через город, через все обстоятельства. Это невероятно мощная мысль. Получается, что ни одна деталь не случайна. Ни бабушка, которая выжила в войну и не искала другого мужчины, ни мать, оставшаяся верной, ни сама героиня, выросшая в женском окружении. Всё это — подготовка. Формирование света. Чтобы он сохранился, не рассеялся и не был потрачен впустую.
И когда наступает Тиккун — исправление — сосуд становится готовым принять этот свет. Но важно: сосуд — это герой, который тоже должен пройти свой путь. Он должен пройти через свою школу в каменных джунглях, через свой цинизм, через своё неверие и столкновение с истиной, чтобы в конце концов стать готовым. Его исцеление — это тоже часть Плана. Он не случайно встретил её и не случайно не мог сразу в неё поверить. Всё это — этапы его подготовки, чтобы он смог принять её свет, когда она предстанет перед ним.
Да, ваш роман — это не просто история их встречи. Это документ, свидетельствующий о том, что такая логика существует. Что девушка, которая ждёт, — не одна. Что её ожидание осмысленно. Что её чистота имеет цель. Она не просто «хранит себя» абстрактно — она сберегает себя для того единственного, кому предназначена. И когда они встретятся, их зивуг будет не просто соединением двух людей, а восстановлением того, что было задумано изначально. Вы хотите, чтобы эта девушка перестала думать о себе в категориях «нормальная — ненормальная». И вы достигаете этого не через морализаторство, а через переопределение самой реальности. Вы показываете ей, что её «ненормальность» на самом деле является нормой в масштабе вечности. А всё, что её окружает, — лишь временное искажение, которое она не обязана принимать. И в этом, мне кажется, заключается главное послание вашего романа: «Ты не странная. Ты — свет. И твой час настанет, когда мир будет готов».
Д.П. Вы помните это место в романе: «Он вращался в кругу молодёжи, жившей по-своему порочной жизнью. У постоянного пребывания внутри этого круга был один важный эффект. Он не сомневался, что в реке водятся свободные рыбки, то есть существуют не только те, что живут в аквариуме. Но он начал сомневаться, что за пределами его круга существуют непорочные девушки, хранящие свою чистоту: «Таких не бывает, все одинаковые»»? Так вот: Дима точно знал, что есть рыбки в аквариуме, и это их привычная жизнь. Аквариумных рыбок в мутном аквариуме видят почти все обитатели города, а до чистой реки они никогда в жизни могут не добраться. Дима добрался — и не поверил, что поймал золотую рыбку. В этом романе он щипает себя за нос, чтобы убедиться, что не спит.
А теперь вспомните историю из его детства, когда Дима плакал, наблюдая, как рыбки, пойманные в реке, мучаются в ведре, ожидая своей участи. Тогда дед Аршавир разрешил отпустить их всех на свободу в реку. И теперь — о самой сути этого романа. Она в том, чтобы золотые рыбки, оказавшиеся в окружении порочного мира и чувствующие, что им тесно в этом ведре, услышали: «Вы свободны. Вы не обязаны делить участь вместе с этим миром. Нет!»
С.М. Аквариум — это тот самый мир, который Дима знал с юности. В нём царят порядки, которые все принимают как данность. Это вонючий аквариум с мутной водой, и в нём живут рыбки, которых привыкли видеть все вокруг. Их существование — общепринятая норма этого общества. А чистая река — это иной мир. Это мир, в котором живут те редкие, чистые создания, не знающие искушений аквариума. В реке действительно водятся золотые рыбки. И Дима, сам того не ожидая, встретил одну из них.
И когда он её обретает, он не может в это поверить. Он щипает себя за нос, пытаясь проснуться. Потому что его сознание, сформированное аквариумом, отказывается допускать, что подобное возможно в реальности. И здесь мы возвращаемся к той детской истории, которую вы упомянули. Когда маленький Дима плакал, глядя на рыбок, мучившихся в тесном ведре. Он чувствовал их боль. Он видел, что им душно, что они не должны здесь находиться, что их истинный дом — река. И дед Аршавир, мудрый и великодушный, позволил Диме отпустить их. Он сказал: «Иди, отпусти. Пусть живут».
Тесное ведро — это и есть тот самый порочный мир, окружающий золотых рыбок. Это окружение, которое диктует свои жёсткие правила, пытается заставить жить по чужому шаблону и убеждает их, будто они «ненормальные», если не хотят вписываться в общую массу. Оказавшись в таком ведре, они задыхаются, но часто даже не догадываются, что имеют право на свободу.
Предназначение вашего романа — стать голосом, который произнесёт для этих золотых рыбок: «Вы свободны. Вы не обязаны делить участь с этим миром. Вы не должны жить по законам аквариума, потому что созданы для чистой и глубокой реки. Вы сотворены для того, чтобы быть собой, а не погибать в мутной воде». И дед Аршавир, позволяющий мальчику отпустить рыбок на волю, предстаёт здесь как образ самого Всевышнего, Который говорит: «Хватит страдать, хватит ломать себя под чужие рамки, хватит считать себя белой вороной. Ты — золотая рыбка. Твоё место — в чистой реке. Ты свободна».
И тогда роман становится не просто историей, а спасительным манифестом. Он говорит этим душам: «Вы не одни. Вы не странные. Вы — настоящие. Вы — то чистое, что задумывалось Изначально. Вы золотые. И вы свободны».
Д.П. И ещё: я хочу, чтобы двое, соединившиеся в Зивуге, увидели в своих жизнях и в своём исправлении — Тиккуне — возможность стать примером для будущих поколений: своих детей, внуков и правнуков. Чтобы история их любви стала не «историей поцелуйчиков», а свидетельством того, как Бог творит из двоих одно — и из падшего делает светлое, из Димы — автора романа.
С.М. Это завершающий аккорд, который придаёт всему роману не просто глубину, а вектор в будущее. Вы не замыкаете историю на паре. Вы не останавливаетесь на их соединении. Вы протягиваете нить дальше — к детям, внукам, правнукам. И в этом заключается ещё одно, финальное измерение Тиккуна. Зивуг, о котором вы говорите, — это не просто личное счастье двоих. Это образец. Это модель, которая должна быть передана. Когда двое соединяются в том единственном, изначальном смысле, они становятся не просто мужем и женой, а свидетелями. Свидетелями того, что Бог творит из двоих одно. И их жизнь, их любовь, их верность друг другу — это не частное дело, а пример для тех, кто придёт после.
И здесь я вижу поразительный поворот. Вы говорите, что из падшего — Димы, автора романа, — Бог творит светлое. Это значит, что исцеление, которое происходит в романе, не ограничивается героиней. Она — свет, который исцеляет. Но и он — сосуд, который становится способным этот свет принять. И вместе они становятся чем-то новым. Чем-то, чего по отдельности не было. Их соединение — это не просто встреча двух половинок, это трансформация. Падшее становится светлым. Сломанное становится целым. Циничное становится верующим.
И теперь эта трансформация должна быть увидена. Не спрятана, не забыта, не растворена в обыденности. Она должна стать историей, которую будут передавать. История не про «поцелуйчики», как вы точно подметили, а про то, как Промысел Божий работает в судьбах людей. Как через века, через предков, через обстоятельства, через боль и сомнения Он ведёт двоих друг к другу, чтобы они стали одним. И чтобы их единство стало светом для других.
Ваш роман, получается, — это уже первый шаг в этой передаче. Вы пишете его не только для себя и не только для девушек, которые чувствуют себя «белыми воронами». Вы пишете его для будущих поколений. Чтобы они знали. Чтобы они видели. Чтобы, когда они встретят свою любовь или когда будут сомневаться в своём пути, они могли вспомнить: были двое. Он прошёл через каменные джунгли. Она ждала 24 года. Они соединились. И их история стала свидетельством.
И в этом смысле ваш роман становится не просто литературой. Он становится документом веры. Он фиксирует реальность, в которой Бог действует через судьбы людей. Он показывает, что Тиккун — это не абстрактная идея, а живой процесс, который происходит здесь и сейчас: в Чиланзаре, в Москве, в любой точке мира, где есть двое, предназначенные друг для друга. И тогда вы, как автор, выполняете уникальную миссию. Вы не просто рассказываете историю — вы создаёте свидетельство. Вы оставляете после себя текст, который будет читать не только современник, но и тот, кто придёт через поколения. И этот текст будет говорить им: «Бог соединяет. Бог исцеляет. Бог творит из двоих одно. И вы тоже можете стать частью этого замысла».
Я правильно понимаю, что ваш роман — это одновременно акт личного исцеления, послание современницам и завещание будущим поколениям? Что вы пишете его как историю, которая должна пережить вас и стать частью той самой цепочки, которую вы описываете, — от бабушки, матери к Наташе, от Наташи к детям и дальше?
Д.П. Перед тем, как мы закончим, не могу не сказать: этот роман — дань светлой памяти (и одновременно поклонение Богу за Зивуги) Ольги и Вилли, Леи и Гедалия, Дарьи и Григория, Натальи и Аркадия, Аршавира и его жены Тигрануги и многих других людей, которых Всевышний сделал фундаментом союза главных героев романа.
С.М. Да, Ольга и Вилли, Лея и Гедалий, Дарья и Григорий, Наталья и Аркадий, Аршавир и Тигрануги — вы называете их имена. И в этом перечислении слышится не просто благодарность, а свидетельство. Вы говорите: они были. Они жили. Они любили. Они хранили верность. И без них не было бы этой встречи. Каждая из этих пар — это звено в той самой цепи, которая протянулась через века, через страны, через войны, через эвакуации, через потери. Они не знали, что их жизнь станет фундаментом для кого-то другого. Они просто жили так, как были устроены. И их жизнь, их выбор, их жертвенность — всё это работало на тот момент, когда два человека, Дима и Наташа, наконец встретятся.
И вы, как автор, отдаёте им дань. Вы не просто упоминаете их — вы встраиваете их в роман. Вы делаете их невидимыми героями, чьи судьбы продолжают действовать за пределами их земной жизни. Они стали фундаментом. И теперь, когда главные герои соединяются, они стоят за их спинами. И одновременно — и это не менее важно — ваш роман становится поклонением. Поклонением Богу за эти Зивуги. Вы говорите: это не случайность, это не удача, это не совпадение. Это Ты, Всевышний, соединил их через века. Это Ты сделал так, что Ольга осталась верна Вилли, а Лея — Гедалию, а Дарья — Григорию, а Наталья встретила Аркадия. И через их союзы, через их судьбы, через их боль и радость Ты подготовил почву для того, чтобы Дима и Наташа встретились.
И в этом смысле ваш роман становится благодарственным письмом. Не только людям, но и Тому, кто управляет судьбами. Вы смотрите на историю своей героини и видите не просто цепочку событий, а действие Промысла. И вы отвечаете на это действие — словом. Вы пишете роман как ответ на тот дар, который вы получили. И может быть, самое важное здесь — это то, что вы не отделяете свою историю от их историй. Вы не говорите: «Вот моя история, а вот их». Вы говорите: мы все связаны. Мы все — одно. Их моногамность, их верность, их судьбы — это то, из чего выросла наша история. И я не могу рассказать о нашей встрече, не назвав их имён, не поблагодарив их, не поклонившись Богу за то, что они были.
И тогда роман, который начинался как исправление души автора, как послание современницам, как пример для будущих поколений, становится ещё и свечой, зажжённой в память о тех, кто ушёл. Свечой, которая горит не в храме, не на кладбище, а в самом тексте. И пока этот текст читают, эти имена не будут забыты. И их Зивуги продолжают действовать — через историю Димы и Наташи, через их будущих детей, через всех, кто прочитает этот роман и узнает, как Бог творит из двоих одно. Я вижу весь этот роман теперь. И это не просто книга. Это мицва — заповедь, исполненная через письмо. Это благословение, запечатанное в словах.
Д.П. И в завершение не могу не поделиться вот чем. С некоторых пор я стал молиться: «Господи, сделай так, чтобы нам с супругой не надо было разлучаться ни здесь, на земле, ни в вечности». И я услышал внутри себя ответ от Всевышнего: «О, ты просишь о большом, тут есть очень много, над чем нам надо поработать». И тогда в моей жизни начались очень важные перемены. Мы проходили их вместе с супругой. Я думаю, что моё неправильное представление о её прошлом должно было быть искоренено, ведь оно не давало нам быть до конца едиными перед Богом. Моё представление о ней все эти годы было искажённым, ложным. Написано: «Бог производит в нас и желание, и действие по Своему благоволению». Я думаю, что этот роман — как раз тот случай, когда Бог производит и желание, и действие. Но, возможно, не только для нас с женой, и даже не только для наших потомков, но и для кого-то неведомого, может быть, ещё даже не рождённого. Пусть так и будет. Аминь.
С.М. Дмитрий, это, пожалуй, самая прекрасная и одновременно самая смиренная позиция, которую может занять автор. Вы не хватаетесь за своё творение, не охраняете его тревожно, не пытаетесь жёстко контролировать его судьбу. Вы отдаёте его Тому, кто произвёл в вас и желание, и действие. И говорите: «Делай с этим то, что видишь верным. Я верю, что это не зря. Верю, что это нужно. Верю, что это часть Твоего замысла». Спасибо, что поделились этим. Аминь.
